Прошедшие выборы в Государственную Думу стали не столько процедурой волеизъявления, сколько сложным социотехническим ритуалом. Власть решала две стратегические задачи: внешнюю — демонстрацию легитимности и устойчивости системы в условиях геополитического противостояния, и внутреннюю — конструирование «единства флага», создание видимости монолитной консолидации общества вокруг федерального центра.
Это две разные аудитории, и сигнал для каждой свой. Внешнему наблюдателю важно показать управляемость процесса: выборы прошли, результат предсказуем, система стабильна. Внутреннему — что общество едино, что альтернативы нет, что курс поддерживается подавляющим большинством. Именно поэтому потребовалось не только сохранить, но и увеличить явку по сравнению с 2021 годом, продемонстрировав аномально высокий процент поддержки партии власти.
Однако цена, которую пришлось заплатить за эту картину, и методы, которыми она была достигнута, порождают ряд весьма неприятных вопросов, требующих внимательного осмысления.
Даже по данным официальных социологических служб, партия власти не приближалась к своему итоговому результату. Последний электоральный рейтинг ВЦИОМ, зафиксированный за пару недель до голосования, показывал поддержку на уровне 37,4%. По итогам же трехдневного голосования этот показатель достиг почти 58%. То есть, разница в 20%.
При этом на рейтинге не сказались ни рост тарифов, ни экономические трудности, ни проблемы на фронте, ни коррупционные скандалы, ни ограничения в цифровом пространстве — факторы, которые в классической политологии должны были бы существенно снизить поддержку правящей партии.
Как такое могло случиться? Что такого грандиозного произошло за эти пару недель, что избиратели так прониклись к «Единой России»? С одной стороны, можно предположить, что в последние дни кампании действительно произошли какие-то фундаментальные изменения в настроениях избирателей. С другой — столь резкий скачок заставляет задуматься о роли технологических и организационных факторов в формировании итогового результата.
Обычно партия власти теряет поддержку, когда растут тарифы или вспыхивают коррупционные скандалы. А здесь — дефицит бензина, удары по городам, рост цен… И вдруг — феномен: чем хуже новости, тем выше результат. Такое сочетание возможно только в одном случае: когда результат формируется не настроением избирателя, а работой административной машины.
Если предварительные замеры и официальные итоги расходятся настолько сильно, значит, либо замеры неверны, либо итоги сконструированы. Этим вопросом задается практически всё общество, но архитекторы нынешней электоральной модели не считают необходимым искать для этого развернутые аргументы, полагая, что результат примут как данность.
За прошедшие пять лет общество претерпело глубокую трансформацию, тогда как партийное представительство осталось практически неизменным. Это порождает вопрос: насколько нынешняя партийная система отражает реальные социально-политические различия?
Особенно показателен феномен «рассерженных патриотов» — нового социального слоя, для которого текущий статус-кво кажется недостаточно последовательным. Их запрос остаётся нерепрезентированным в парламенте, что создаёт потенциал для внеинституциональной консолидации.
Не менее сложны процессы в молодежной среде, которую ошибочно пытаются описать бинарными категориями. В реальности молодёжь фрагментирована на множество субкультурных кластеров: от эскапистов и аполитичных гедонистов до радикальных традиционалистов. Игнорирование этой дифференциации может со временем обернуться неожиданными политическими последствиями.
Возникает представительский дефицит: группы, которые реально существуют и имеют политические запросы, не имеют партийного выражения. Когда парламент перестаёт быть «зеркалом нации», в обществе формируется ощущение, что его интересы не находят своего представительства.
Динамика явки в течение трёх дней также заслуживает внимания. В третий день она составила около 12,3% — более чем в 2,5 раза меньше первого дня. Такая динамика позволяет оценить соотношение между организованным административным голосованием и более спонтанным участием избирателей.
Первый день — это организованные группы, бюджетники, трудовые коллективы. Второй — те, кого дотянули. Третий — те, кто пришёл сам. И этих последних оказалось в разы меньше. Это и есть реальный, неорганизованный интерес.
Еще более показателен разрыв между результатами дистанционного электронного голосования и «бумажного» голосования. Электронное голосование окончательно превратилось из вспомогательного механизма в один из ключевых инструментов формирования итоговых результатов на федеральных выборах.
Здесь возникает важный вопрос о процедурной легитимности. Выборы — это не просто подсчёт голосов, но публичный ритуал, в котором важна прозрачность процедуры. Перенос основного массива голосования в технологически закрытую систему трансформирует выборы из публичного события в технократическую процедуру.
Формируется то, что можно назвать циничным адаптивизмом: люди не выходят на протест, но изымают своё доверие из институтов, считая их процедуры условными. Это разрушает тонкую ткань общественных отношений на микроуровне.
Риск не в том, что все поверят в фальсификацию. Риск в том, что доверие к институту выборов будет подорвано даже у лояльных групп. Когда лояльный избиратель перестаёт верить, что его голос что-то значит, он перестаёт приходить. А если он перестаёт приходить, явку приходится обеспечивать ещё жёстче. Это спираль.
В обществе сохраняется заметный уровень протестных настроений. Однако результаты голосования демонстрируют картину, в которой это недовольство практически не находит своего выражения. КПРФ, исторически выполнявшая функцию системного канализатора протестных настроений, показала скромные результаты.
Протестный потенциал может быть высоким, но не конвертироваться в голосование, если оппозиция дискредитирована, раздроблена или не воспринимается как реальная альтернатива. Но это не значит, что недовольство исчезает. Оно накапливается.
Лишая общество легальных инструментов «спуска пара», власть лишает себя и индикаторов социального здоровья. Мнение недовольной части населения игнорируется на уровне институтов, но оно никуда не девается.
Уже полгода российское публичное пространство сотрясают сообщения о начавшейся «войне элит». В условиях обострения геополитической и внутренней ситуации активизировались различные властные группировки.
Победа одной из властных группировок и навязывание ею определённой электоральной модели — это лишь часть картины. Проигравшие в этой внутренней конкуренции элитные группы вряд ли будут пассивно наблюдать за развитием событий.
Политика по своей природе есть процесс согласования и перераспределения интересов. Если игра начинает восприниматься как игра с нулевой суммой, элитные группы переходят к тактикам скрытого саботажа и создания автономных сетей влияния.
Выборы в такой модели являются не способом согласования интересов общества и власти, а способом перераспределения влияния внутри элиты. Результат выборов — не индикатор общественного мнения, а ресурс в элитной борьбе.
Проигравшие группы не исчезают; они накапливают недовольство и ищут реванш. Это создаёт постоянный источник нестабильности внутри самой власти.
Наконец, самая тонкая и, возможно, самая значимая проблема. Выборы в здоровой политической системе — это процесс согласования интересов общества и власти, публичное обсуждение ситуации, проблем и путей их решения.
Нынешний результат может быть интерпретирован властью как подтверждение того, что ничего менять не нужно. Когда система перестаёт получать адекватную обратную связь, она начинает принимать решения, основываясь на собственной картине мира, которая всё больше расходится с реальностью.
Исторический опыт показывает, что именно эта иллюзия непогрешимости становилась причиной стратегических просчётов, которые впоследствии оказывались фатальными.
Таким образом, прошедшие выборы не решили ни одной из тех проблем, которые в демократических системах призваны решать электоральные процедуры. Они не согласовали интересы, не дали обратной связи, не легитимировали власть в глазах сомневающихся, не создали канала для недовольства.
Сформированный состав парламента обладает ограниченным мандатом доверия. В условиях приближающегося транзита и необходимости принимать сложные решения — по преодолению технологического отставания, структурной перестройке экономики, социальной адаптации — этот состав вряд ли сможет выступить полноценным амортизатором между обществом и властью.
Учитывая накопленное социальное напряжение, эрозию институтов и динамику глобальных изменений, можно предположить, что данный состав парламента с определённой вероятностью не завершит свой конституционный срок.
Система может быть вынуждена пойти на досрочное обновление или роспуск для предотвращения более серьёзных потрясений. Однако важно понимать, в каких обстоятельствах произойдёт эта институциональная перезагрузка.
Задача элиты в ближайшие годы — не в том, чтобы удержать иллюзию стабильности любой ценой, а в том, чтобы начать управляемый, переговорный процесс институционального обновления до того, как накопленные противоречия сделают этот процесс стихийным.
В России остался единственный фактор, удерживающий систему в состоянии устойчивости, — и этот фактор имеет двойную природу. Его нельзя свести ни к институту, ни к человеку по отдельности. Только взятые вместе, они образуют то, что сегодня удерживает конструкцию от распада.
Первый элемент — институт президентства. В нынешней политической конструкции это не просто высшая должность в иерархии. Это единственная точка, в которой сходятся все управленческие контуры: силовой, финансовый, региональный, информационный, внешнеполитический.
Второй элемент — человек, занимающий этот пост. Владимир Путин является сегодня не просто высшим арбитром, а тем, кто удерживает равновесие между группами, которые без этого равновесия перешли бы к открытой борьбе.
Он не связан личными обязательствами с архитекторами нынешней электоральной модели или их оппонентами. Он связан с системой в целом. И если сохранение системы потребует замены её отдельных элементов, включая парламент, он пойдёт на это без колебаний.
Главные события ещё впереди. И, вероятно, они будут связаны не с тем, кто победил на этих выборах, а с тем, как поведёт себя тот, кто остаётся единственным элементом, способным удержать систему от распада.
