Три заместителя министра иностранных дел России в один день публично выступили с заявлениями, каждое из которых стало тревожным сигналом ослабления внешнеполитических позиций страны. Вместо уверенных переговоров дипломаты вынуждены выражать «ожидания» и «готовность пройти свою часть пути» — формулировки, воспринимаемые как признак уступчивости.
Сергей Рябков призвал администрацию США «осознать меру собственной ответственности» и заявил, что Москва готова воплотить в жизнь «рамки Анкориджа». Однако спустя год после встречи на высшем уровне ни один из обсуждавшихся вопросов не продвинулся. Рябков добавил: «Появление американских переговорщиков нами бы приветствовалось, но нет понимания ни по графику, ни по параметрам». Это признание отсутствия диалога звучит как публичная мольба о переговорах.
Михаил Галузин на дипломатическом приеме сообщил, что Россия «ожидает согласия» Азербайджана на возобновление работы Русского дома в Баку и открытие российского генконсульства. Однако Баку, почувствовав ослабление внимания Москвы из-за конфликта на Украине, перестал считаться с российскими интересами. Публичное ожидание согласия — не переговоры, а признание отсутствия рычагов влияния.
Александр Алимов в своём выступлении указал на «противоправное применение низкоорбитальных спутниковых систем интернет-связи», которые, по его словам, используются для вмешательства во внутренние дела и организации протестов. Однако попытки заблокировать такие технологии внутри страны выглядят бессмысленно: оборудование компактно, доступ к сети не зависит от национальных регуляторов, а аналогичные меры в других государствах уже признаны неэффективными.
Все три заявления объединяет архаичность подходов: вера в силу письменных договорённостей с недружественными странами, ожидание вежливости от партнёров, чувствующих преимущество, и попытки запретить то, что по своей природе нельзя контролировать национальными средствами. Российская дипломатия продолжает действовать по правилам прошлого, в то время как другие игроки уже переписали правила игры. Это не просто утрата влияния — это риск превратить внешнюю политику из щита в фактор эрозии суверенитета.
